Февраль-2004 принес киевлянам встречу с лирической комедией Жана Ануя "Орнифль": в роли Орнифля предстал сам Ширвиндт.
     — Роман Григорьевич, Театр Виктюка принято считать элитарным искусством, в котором любовь представлена во всех ее проявлениях. Как лично Вы относитесь к любви на сцене и в жизни?
     — Если верить, что праотец человеческий, Адам, жил в раю, то, выходит, он был изгнан оттуда в результате конфликта человека и природы. Мы здесь как бы в изгнании, и должны своим трудом, любовью доказать, что заслуживаем лучшей участи, можем снова построить "рай" вокруг себя, здесь, на Земле. К сожалению, с ростом цивилизации сердце, этот извечный источник и вместилище любви, как бы теряет свое значение в этом смысле. На первый план все чаще выступают деньги, расчет. Поэтому мы так боимся, ощущая приближения катастрофы, неизвестно какой, но очевидной, так как она, прежде всего, внутри нас. Любовь — редкий цветок на Земле, а это первый показатель того, что человек ее предал. Любовь все реже находит те души, которые еще способны на высокие чувства.
     — И что же, по Вашему мнению, нас ожидает?
     — Я не знаю. Ведь я, к сожалению, не Нострадамус и не пророк. Я режиссер. Искусство всегда ставит вопрос и никогда его не разрешает, оно только все время об этом кричит...
     — И все же, можно ли расценивать ваше творчество как попытку изменить что-то в этой жизни?
     — Не изменить! Искусство не изменяет ничего. Сколько бы раз люди ни ходили в театры и ни видели, как Отелло душит Дездемону, количество жертв женского пола в реальной жизни не уменьшается. Все знают печальную историю про Отелло, но все равно — включишь телевизор, откроешь любую газету и что видишь?.. Поэтому искусство ничего изменить не может, оно может только через игру на разрыв аорты кричать о поставленной проблеме.
     — А что, по Вашему, есть искусство?
     — Искусство — это, прежде всего, эстетический феномен, в котором есть совершенно разные направления. Например, есть соцреализм, который не видел трагедии жизни, а видел только "светлые вершины". Это все абсурд вранья! Были передвижники, которые копировали жизнь. Импрессионисты, которые отображали чувственное восприятие жизни через краски мира перемены. Экспрессионизм, который видел уродливые, трагические стороны. Мне кажется, что эстетика должна стать победой над моралью, потому что каждое общество придумывает свою мораль. Но проходят десятилетия, и та ценность, которая была высокой, оказывается низвергнутой. Павлик Морозов стал героем всей страны, когда батьку продал. Ему поставили памятник, а прошло какое-то время, и оказалось, что это аморально. Со временем под сомнение ставятся все те ценности, к которым мы уже привыкли.
     — А Ваше творчество можно поставить под сомнение?
     — Можно, конечно! Но если в творчестве есть ценность — любовь, то она-то как раз — вечная категория.
     — Роман Григорьевич, Вы сами из Львова. Вам никогда не хотелось заняться именно украинским театром, поднять его на мировой уровень?
     — Да я же это и делаю! После окончания московского ГИТИСа я сразу приехал во Львов, где работал в студии театра им. Ивана Франко, хотя меня оставляли в Москве. Через два года в один прекрасный день дирекция студии изолировала меня от украинской культуры. Я не знаю, что у них было в голове, то ли непонимание, то ли зависть, основанная на том, как может какой-то юный режиссер уже вести свой курс, и при этом вести интереснее, чем они, мастера. А мне было всего 26 лет. В день моего увольнения из театра со мной ушли человек 15 молодых актеров. Тогда мы все поехали к Фурцевой в Москву. Она нас хорошо приняла и все время путалась, кто тут студент, а кто руководитель. Обращаясь ко мне, спрашивала: "А где руководитель?". Она позвонила в Киев заместителю министра культуры Ефременко и сказала, что надо восстановить всех в театре. Мы счастливые вернулись во Львов, где все были восстановлены на работе, за исключением меня. И тогда молодые актеры вторично ушли со мной. А последней каплей было то, что один из начальников Министерства культуры УССР вызвал меня к себе и сказал: "Знаешь, что надо с тобой сделать?". А я кажу: "Що?". А он свой ноготь прижал к поверхности стола, мол, "раздавлю тебя!". Так что я даже сейчас во время своих гастролей в Киеве обхожу это заведение пятой дорогой.
     — И все-таки, не собираетесь ли сейчас заняться возрождением украинского театра?
     — Я уже это прошел, меня изолировали от украинской культуры. Мои собеседники в некоторых высоких киевских кабинетах кричали сначала, что я русифицирован, поскольку учился в Москве. Потом заявили, что я занимаюсь европейскими эстетиками, которые не подходят украинскому театру. Чтобы спасти хуторянский театр "гопака и горiлки", они были готовы на все. Все это очень грустная история, и поэтому я еще не знаю. что и куда повернется . Это мое право — как бы не быть украинцем, и ни одно государство или власть за меня этот вопрос решать не может, а разговариваю я на украинской мове значительно лучше, чем многие киевские начальники, пытавшиеся учить меня патриотизму.
     — Роман Григорьевич, Вы считаете себя обеспеченным человеком?
     — Да, и не только я. Артисты моего театра не имеют финансовых проблем. Это первый частный театр в России, и зарплата моих артистов резко отличается от той, которую получают в академических драмтеатрах.
     — Если это не коммерческая тайна, могли бы назвать конкретные суммы?
     — Артисты, играющие главные роли, получают за один спектакль 500 долларов.
     Для сравнения: народные артисты в драмтеатрах получают где-то 75 долларов. У нас играют лучшие артисты не только России, но и Украины.
     — Театральные критики называют Ваше творчество эпатажным. Как Вы относитесь к такому определению?
     — Еще апостол Павел сказал, что каждый в меру своей пошлости и желания эпатировать приписывает это другим людям. Если мы приезжаем в Украину, и на наших спектаклях творится безумие, скажем, в зале вместо двух тысяч зрителей собираются четыре, и даже милиция бессильна, значит, в этих людях есть что-то нереализованное, и мы нужны им. Популярность вызывает зависть у людей среднего уровня в искусстве. И поэтому меня не удивляет любое их высказывание.
     — Ваше творчество пронизано темой любви, а что для вас понятия: мужчина, женщина, любовь?
     — У греков было такое понятие, как Андроген — двуполое существо. Это Зевс так рассердился на людей за то, что они постоянно воюют, разорвал их на части и отправил на Землю. Мы здесь, на Земле, чтобы искать эту свою вторую половинку: мужчина с женщиной, мужчина с мужчиной, женщина с женщиной — это все половинки, которые до бытия на Земле были соединены. Советская власть учила нас только одномуѕ А оказалось, что в жизни, судя из всей истории человечества, существуют все виды любви, вплоть до Лолиты (мы, кстати, первыми ее поставили). Так что присутствует этот аспект, андрогенный, и в каждом мужчине может быть женское-мужское начало, а в женщине мужское-женское. При эстетизации в искусстве один пол как бы переходит в другой: мужчины могут играть женщин, женщины — мужчин. Это все есть в мировой культуре, и все было у нас до 1917 года. І в українськiй культурi є маса п'єс, де дядьки грають тiток. Это все изначально идет от природы, и я думаю, что для искусства нет запретных тем, ведь там высочайшее — любовь и поэзия.
     — Вы азартный человек? Играете ли в казино?
     — Однажды в Свердловске, года четыре назад, в одном из казино я наблюдал интересную сцену. Несколько молодых людей с тупыми лицами и пистолетами в карманах были окружены путанами такого уровня, ниже которого трудно себе представить, и они швыряли на стол запечатанные пачки денег. Но это был не азарт, а убийство себя. Тут колоссальное отличие. Был, к примеру, азарт у Достоевского, который мог забирать у жены последние рубли, проигрывать их, а потом плакать, что он голодает и ему не на что жить. Ему для творчества нужна была эпилепсия, и она приходила, когда в душе у него была катастрофа. Когда он проигрывал, у него обострялось что-то в мозгу — голос, звук, и когда приходила эпилепсия, он начинал писать. Во время этого срыва у него появлялись видения, сны, зарождались какие-то удивительные задумки. Это было средство для творчества...
     — А Вам для творчества нужен какой-нибудь допинг?
     — Я думаю, что лучший допинг для творчества — это любовь.

Вероника ПРИХОДЬКО,
для "Дипломатического мира"